От Пацы-Вацы до Rammstein: как поп-культура присваивает историю

Почему сто евро сегодня всегда «дороже», чем сто евро через год? И можно ли вообще посчитать, сколько стоит время?В этом выпуске экономисты Анастасия Лузгина и Дмитрий Круг разбирают, как их дисциплина смотрит на время — начиная с потребительского межвременного выбора и знаменитого уравнения Эйлера: почему мы предпочитаем сегодняшнее потребление завтрашнему и как в этот выбор встроены оптимизм, ожидания и отношение к риску. Говорим о том, как процентные ставки и инфляционные ожидания переводят будущие деньги в сегодняшнюю стоимость и какую роль здесь играют центральные банки. Разбираемся, почему страны растут, когда эффективно обменивают настоящее на будущее, и как доверие к завтрашнему дню превращает время из врага в союзника.

Ностальгия — это болезнь, эмоция или продукт, который нам продают медиа и корпорации? В этом эпизоде вместе с историками популярной культуры Александрой Колесник и Лизаветой Лысенко говорим о том, как менялось само понятие ностальгии — от медицинского диагноза в XVII веке до эмоционального переживания времени в XIX-XX веках, когда прошлое стало «чужой страной», желанной и недостижимой. Разбираемся, как ностальгия становится товаром и культурной логикой позднего капитализма — через теорию постмодернизма Фредрика Джеймисона, глобализацию медиа и моды, «шизофреническое» переживание времени, — и доходим до хонтологии Марка Фишера и Саймона Рейнольдса: идеи о том, что современная культура одержима утраченными версиями будущего и, возможно, больше не способна вообразить своё собственное. Отдельно — о том, как интернет и соцсети превратили ностальгию из редкого чувства в фоновый режим повседневности. Продолжение — в следующем эпизоде.

Почему Rammstein любят Германию «левым сердцем», а «Молчат дома» превращают Национальную библиотеку в диско-шар? Как поп-культура работает с трудным прошлым: от британского мюзик-холла до Sovietwave.Это вторая часть разговора о ностальгии — вместе с историками популярной культуры Александрой Колесник и Лизаветой Лысенко разбираемся, почему ремикс — это язык сопротивления, как Ларри Лессиг и Creative Commons бросили вызов звукозаписывающим корпорациям и почему Radiohead выложили In Rainbows за донаты. Не забываем про Rammstein и тёмное прошлое Германии и обсуждаем то, как группа продаёт глобальной аудитории «страшную немецкость», но для немецкого слушателя говорит совсем о другом. И разбираем такие примеры культуры ремикса, как пиратская кассета «Земфира + Rammstein» и «50 оттенков серого».В финале говорим про Sovietwave, «Молчат дома» и ностальгию по беларусским 90-м. Откуда взялся конструкт «лихих 90-х», почему их не было в Беларуси и что такое «мнемонические контрпублики»? Узнаем в этом эпизоде.

Почему первый и последний автобус на окраинах городов идут именно в это время — и кто управляет расписанием? В этом выпуске вместе с антропологом Андреем Возьяновым и художником, режиссёром и исследователем Антоном Сивых говорим о том, как устроены утро, день, вечер и ночь в городском пространстве. Разбираемся, как городская инфраструктура незаметно управляет нашим восприятием времени. А также обсуждаем, как визуальное искусство конструирует время города: почему в ночных сценах герои всегда заняты чем угодно кроме сна, и что означает идея «монтажа аттракциона» Эйзенштейна в контексте поездки в трамвае, когда за окном сменяются кадры, которые мы сами монтируем в памяти. 

Сколько секунд осталось на Часах Судного дня и почему беларусское настоящее пытается выдать себя за вечность? Вместе с искусствоведом и философом Ириной Полещук и историком Алексеем Браточкиным разговариваем о времени как социальном конструкте, который нас дисциплинирует, колонизирует и формирует нашу память. Разбираемся, как индустриальный капитализм превратил время в ресурс и инструмент контроля, а европейское линейное время стало инструментом колонизации. Вспоминаем растекающиеся часы Дали, Часы Судного дня и «одновременность неодновременного» Эрнста Блоха, чтобы ответить на вопрос: почему люди в одном обществе могут жить в разных временах?В центре разговора — режимы историчности Франсуа Артога и презентизм, то есть вечно длящееся настоящее, которое поглощает и прошлое, и будущее. Обсуждаем, почему сегодняшнюю Беларусь можно описать как презентистский режим и какие варианты будущего мы так и не прожили: от советского будущего из «Гостьи из будущего» до европейской Беларуси до 1994 года и ожиданий 2020-го. В финале размышляем о памяти в эпоху соцсетей и выясняем, как Facebook забирает право на память, когда внезапно показывает нам, что было пять лет назад.

Что происходит с искусством нации, лишённой доступа к собственной истории? И почему архив — это не нейтральное хранилище, а поле политической борьбы?В этом эпизоде исследовательница и кураторка Таня Артимович говорит с художником и куратором Андреем Дурейко о том, зачем периферийным, колонизированным культурам нужен архив. Опираясь на идеи Вальтера Миньоло о «народах без истории» и мысль Вальтера Беньямина о том, что историю пишут победители, вспоминаем захват Минского художественного училища студентами в 1986–1987 годах и обсуждаем, почему в Беларуси до сих пор нет музея современного искусства.Рассказываем, как Беларусь впервые оказалась на Венецианской биеннале. Отвечаем, почему беларусскому искусству не нужно придумывать себе миф, а достаточно показать, каким оно было на самом деле. И вспоминаем перформанс «Воскрешение Казимира» 1988 года в Витебске — как попытку заявить право на собственный беларусский авангард, десятилетиями считавшийся русским.

В этом эпизоде антрополог Андрей Возьянов и социальная антропологиня Яна Санько начинают большой разговор об исследованиях еды — от потлача как формы выживания до философии Эннмари Мол, которая предлагает увидеть в еде разрушение классического картезианского разделения тела и мысли.Обсудим вегетарианский феминизм Кэрол Дж. Адамс и последующую критику этого подхода. Особое внимание уделим теме еды как форме протеста и заботы в условиях санкций — например, контрабанде запрещённых сладостей и тому, как продукты становятся знаком социального капитала. А также поговорим о том, почему мясо ассоциируется с маскулинностью и как его употребление связано не только с гендерным, но и с видовым и расовым неравенством.Продолжение этого диалога — в следующем эпизоде.

Этот эпизод — продолжение разговора о критических исследованиях еды, в котором мы переходим от философии к политике голода.Антропологи Андрей Возьянов и Яна Санько рассматривают голод как особую форму насилия: вспоминают Палестину, Судан, Ирландию и Украину, а затем обращаются к беларусскому контексту. На примере статистики государственных закупок продуктов для тюрем они показывают, как снижение норм питания может становиться ещё одним способом давления на политзаключённых.Кроме того, разбираемся, как злаки стали инструментом государственного контроля, почему пшеница «приручила» людей, а из пасты сделали настоящий культ в итальянской кухне. Обсудим и минский гастрономический бум: кому доступны новые кафе и рестораны, а кто остаётся за пределами этой городской культуры. Завершим разговор домашней закваской и тем, как на неё можно взглянуть через идеи Адорно и Хоркхаймера.

Голод — это стихийное бедствие или продукт политики? И почему в официальных документах голод называют «временными продовольственными трудностями»?В этой лекции профессорка истории Ирина Романова разбирает голод как социальный и исторический феномен: начиная с вопроса о терминах — где проходит граница между обычной нехваткой еды и голодом в строгом смысле — до того, как власти разных эпох скрывали голод за эвфемизмами. Отдельное внимание уделим малоизвестной трагедии: голоде 1932-33 годов на беларусском Полесье. И рассмотрим архивные документы и воспоминания очевидцев — о миграции в поисках еды и обвинениях НКВД в «саботаже». В завершение обсудим, почему голод — это не только вопрос нехватки продовольствия, но ещё социальная и политическая проблема.

Как в мире, где производят всё больше еды, продовольственная безопасность снова становится острой проблемой?Благодаря росту производительности сельского хозяйства и развитию биотехнологий в XX и начале XXI века вопрос продовольственной безопасности казался не актуальным. Однако экономические кризисы и глобальные потрясения вновь заставили задуматься о том, насколько устойчиво мировое продовольственное снабжение.В этом эпизоде экономисты Александр Маляренко, Валентин Сувалов и Дмитрий Крук обсуждают, от чего зависят мировые цены на продовольствие, какие факторы и риски будут влиять на них в будущем и какие страны наиболее уязвимы перед продовольственными кризисами. Особое внимание уделим перспективам Центральной и Восточной Европы и тому, какую роль государства могут играть в обеспечении продовольственной безопасности.