Слова и звуки 184: Черный бархатный шмель, золотое оплечье
После летнего перерыва вернемся постепенно на круги своя (о, если бы и жизнь так могла возвращаться). Набор текстов, который для этого проекта готовится особым образом, у меня уже скопился немалый, на несколько выпусков точно; но все ж еще нужно прочитать и обработать. Правда, после некоторого рефербишмента оборудования процесс немножко, так сказать, устримлайнился (Шишков, прости, и еще раз прости). В ходе этого процесса мне открылось, что тэги, которые я всегда ставлю в файле, содержащем все стихотворения выпуска, может быть, не видны только мне, а скачивающим видны. Но в любом случае я с этим ничего сделать не могу — будь как будет. А про эти пять стишков мне сказать особо нечего, кроме разве что задаться праздным вопросом про последнюю рифму у Цветаевой — скорее всего, она имела в виду то, что я тут читаю, везде [c] без смягчения? Ведь такова вроде бы старомосковская норма, и в довоенных фильмах, особенно по русской классике, именно так и говорят в возвратных глаголах типа боюсь, учусь, плетусь. (Конкретный глагол, которым кончает текст Цветаева, грамматически непримечателен, а в речи, естественно, встречается очень редко.)2428. Марина Цветаева. В огромном городе моем — ночь [1916]2429. Константин Батюшков. Свершилось! Никагор и пламенный Эрот [1817]2430. Иван Бунин. Последний шмель [1916]2431. Александр Блок. Сны раздумий небывалых [1902]2432. Иосиф Уткин. Ветер [1925]
